Жребий: Ничего Хорошего, Зато Всё По Полной Программе. Семейство Бодлеров

Привет!
О, отлично! Буду ждать
А вообще меня ставил в ступор момент: может ли предыдущее поколение приносить деньги, если нынешнее уже трудоспособное? (Если можно так сказать)
А то я в своей личной династии их отправляла на пенсию сразу

 

Сердце кровью обливается читать твои отчеты. Бедные Беатрис и Бертран. Поскорее бы они уже подросли. Всё-таки читать о травмированных взрослых сильно легче, чем быть свидетелем их детских травм. Жду следующих отчетов

 

И вот, наконец, мне стукнуло пятнадцать.

.
Пятнадцать. Звучит как что‑то взрослое, серьёзное. А на деле… на деле это просто ещё один день, когда ты просыпаешься, смотришь на эти красные стены — уже не ярко‑красные, а выцветшие, пыльные, будто кто‑то стёр с них всю радость, — и думаешь: «Ну вот, ещё один год прошёл. А ничего особо не изменилось».
Тяжёлые годы. Я даже забыла про свой дневник. Он где‑то лежит, наверное, в коробке с детскими вещами, которую мама велела убрать с глаз долой. «Ты уже большая, хватит возиться с ерундой», — сказала она тогда. И я убрала. И больше не доставала.
Дом… дом стал каким‑то чужим. Не потому, что стены красные — к этому я привыкла, как привыкают к шуму дождя за окном. А потому, что в нём больше не было разговоров. Мама с Бертраном не общались всё это время. Вообще. Ни «доброе утро», ни «передай соль». Только короткие, сухие фразы: «Не стой на проходе», «Убери рюкзак». Тишина между ними была такой плотной, что её можно было резать ножом.



А потом Бертран встал в настоящую позу. Не кричал, не хлопал дверями — просто однажды сел на кровать к матери, когда мама в очередной раз взялась за кисть (она хотела перекрасить шкаф в голубой) и спокойно, так спокойно, что у меня мурашки побежали по спине, сказал:
— Если ты продолжишь красить всё подряд и не дашь нам нормально жить, а не существовать в этом монохромном кошмаре, я пойду и пожалуюсь куда надо. В опеку, в школу, хоть директору. Мне всё равно. Но я не буду жить в доме, где меня не слышат.
Мама замерла с кистью в руке. Капля краски упала на пол и растеклась маленьким алым пятном. Она посмотрела на Бертрана, потом на меня — будто искала, кто из нас посмеётся, скажет: «Да он шутит». Но мы молчали. Бертран смотрел прямо, без вызова, просто с усталой твёрдостью. А я… я просто боялась дышать.
Я не вступалась ни за кого. Боялась. Боялась, что если я скажу хоть слово — неважно, в чью защиту, — мама повернётся ко мне с этим своим взглядом, в котором столько усталости и раздражения, что хочется спрятаться под одеяло и не вылезать. Или Бертран подумает, что я его не понимаю, что я на маминой стороне. А я не была ни на чьей. Просто хотела, чтобы никто не кричал. Чтобы в доме снова можно было спокойно дышать.
Мама фыркнула, будто это всё было какой‑то нелепицей. Плюнула — не буквально, конечно, а этим своим особенным взглядом, который говорил: «Да что ты можешь понимать». Но кисть она отложила. И правда больше не лезла ни к стенам, ни к шкафам, ни к нам. Как будто исчерпала весь свой запас идей, как переделать мир под себя.



Хуже было другое: она перестала не только красить, но и вообще этим заниматься — рисовать, придумывать. Раньше она иногда брала заказы: делала эскизы, придумывала дизайн для небольших проектов, рисовала картины. Приносила деньги, пусть мы их и не видели в основном. А теперь она просто закрыла папку с набросками, убрала кисти в дальний ящик и будто отрезала эту часть себя. И вместе с ней отрезала ещё одну ниточку, которая хоть как‑то держала наш дом на плаву.
Теперь её единственным развлечением были клубы и вино. Она уходила поздно вечером, возвращалась под утро, пахла духами и сигаретным дымом, и почти не замечала, что мы с Бертраном всё ещё здесь.



Иногда я ловила себя на мысли, что мне даже жаль её. Не той жалостью, когда хочется броситься обнимать, а тихой, горькой: жаль, что она так устала, что ей проще уйти туда, где громко, чем остаться здесь, где тихо и тяжело. Но я всё равно не решалась ничего сказать. Боялась испортить и то хрупкое равновесие, которое у нас сейчас было.



Когда я перешла в старшую школу, всё будто перевернулось. То, за что меня раньше хвалили, вдруг стало поводом для насмешек.
— Смотри, опять пятёрку схватила, — фыркала одна девочка, проходя мимо моего стола. — Ты что, зубрила? Или просто учитель тебя жалеет?
А другая, понизив голос, будто делала мне одолжение, шептала:
— Знаешь, если бы ты чуть похудела, ты бы вообще могла быть симпатичной. А так… ну, ты старательная, это хоть что‑то.
Я не могла им ответить. Слова застревали где‑то в горле, а в груди становилось так тесно, что хотелось просто исчезнуть. Поэтому я решила игнорировать. Опускала голову, сжимала тетрадь, делала вид, что очень внимательно читаю условие задачи, будто от этого зависела моя жизнь. И постепенно от меня отстали — не потому, что поняли, что делают больно, а потому, что я перестала реагировать. А для них это было неинтересно.
Но слова всё равно оседали внутри, как пыль, которую не вытереть тряпкой. Особенно та фраза: «Если бы ты чуть похудела…». Я начала крутить её в голове, примерять на себя, как неудобную одежду. Смотрела в зеркало и видела не свои глаза, не улыбку, а то, что, по их словам, было «не так». И в какой‑то момент сама поверила, что слишком жирная, что никому я точно не буду нужна, если останусь такой.



Я ни слова не говорила Бертрану. Не хотела его втягивать. У него и так хватало своего: он часто огрызался, если кто‑то из знакомых дёргал его, пытался подколоть про его «странные увлечения». Видела, как у него сжимаются кулаки, как он стискивает зубы и выдавливает сквозь них: «Отстань», «Не твоё дело». Он и так ходил будто натянутая струна — а тут ещё я со своими слезами из‑за чьих‑то глупых слов. Да и что бы он сказал? Наверное, пошёл бы разбираться с теми девчонками, а мне этого совсем не хотелось. Не нужны мне были драки из‑за меня. Не нужна была эта шумная защита, которая только сильнее выставит меня напоказ.




И я решила себя ограничивать. Сначала просто перестала брать булочки в столовой — говорила себе: «Сегодня только салат». Потом начала бегать по утрам, пока город ещё спал и никто не смотрел на меня косо. Покупала овощи, резала огромные миски салата, ела их без соли, без масла — «чтобы точно не поправиться».
Однажды я стояла перед зеркалом, разглядывала себя и думала: «Вот сейчас я похудею, и всё станет лучше. Меня перестанут замечать в плохом смысле. Начнут уважать. Может, даже позовут посидеть вместе на перемене».



А ещё у меня появились прыщи. Сначала один, потом второй, потом будто целая армия решила обосноваться на щеках. Боже, как же мне было стыдно! Каждое утро я застывала перед зеркалом, трогала их кончиком пальца и тут же одёргивала руку, будто обжигалась.
Я мазалась всем, что было в аптечке и косметичке: цинковой пастой, каким‑то лосьоном с резким запахом, кремом, который мама купила «для увлажнения», — главное, чтобы никто этого не увидел. Прятала лицо за волосами, опускала голову, когда проходила мимо компании девчонок в коридоре, и молилась, чтобы они не заметили, как я пытаюсь незаметно промокнуть щёку салфеткой.



И тут вдруг позвонил Сидни Прайс — тот самый, с кем мы когда‑то сидели за одной партой в начальной школе, а потом он перешёл в другую школу, и мы почти не пересекались. Он так радостно тараторил в трубку: «Беатрис! Привет! Слушай, приходи в гости! У нас тут пицца, настолки, всё такое!»
Я хотела сказать «нет». Я так устала. Но разве можно отказать Сидни? Он же старался, вспоминал меня, позвал… А если откажу — обидится. И я пробормотала: «Да, конечно, с радостью!» — и сама себе не поверила.



В гостях я оказалась самой младшей. Пыталась познакомиться с сестрой Сидни — Саванной, которая смотрела на меня… ну, как на что‑то мелкое и не особо интересное. Чуть сверху вниз, будто я всё ещё та девочка, которая не могла допрыгнуть до турника.
«Ты в каком классе?» — спросила она лениво.
«В десятом», — ответила я, стараясь говорить уверенно.
Она кивнула, будто это ничего не значило.
Наверное, она смотрела на меня свысока, потому что я пухлая, в очках, и от меня, наверное, пахло потом — я ведь бегала перед приходом, чтобы успеть, и теперь чувствовала себя липкой и неловкой. Какая же стыдоба! Хотелось просто провалиться сквозь пол, стать невидимкой, раствориться в запахе пиццы.



А потом ещё Ферб — парень из параллельного класса, спокойный, вечно в наушниках — вдруг подошёл ко мне у шкафчиков и сказал:
— Слушай, мы с ребятами собираемся к гавани. Просто побродить, посмотреть на лодки. Если хочешь, пойдём вместе. Я тебя подвезу, если далеко.
Я хотела отказаться. Честно. Хотела сказать: «Спасибо, но нет, мне надо готовиться». Но слова застряли, а вместо них я просто угукнула: «Ладно». И он улыбнулся, будто это было самое лучшее, что он сегодня услышал.



Ферб хотя бы дал мне возможность привести себя в порядок. Перед прогулкой он подождал у подъезда, пока я выйду, и не торопил, не спрашивал, почему я так долго. Я намазала щёки очередным кремом, натянула свитер, который, как мне казалось, скрывал всё лишнее, и вышла.
У гавани уже ждали ребята — пара парней, которых я знала по школе, и две девчонки, из тех, что всегда держатся кучкой и смеются над чем‑то своим. Когда мы подошли, разговор будто на секунду замер, а потом снова потек, но уже мимо меня. Я встала чуть сбоку, стараясь не мешать, не занимать много места.
Мы шли вдоль набережной, ветер трепал волосы, и прядь всё время лезла в глаза. Девчонки болтали про какую‑то вечеринку, про чьи‑то отношения, про то, кто что надел, и время от времени хихикали. Я ловила обрывки фраз, и мне казалось, что смеются именно надо мной. Особенно когда одна из них покосилась на меня, чуть приподняв бровь, и что‑то шепнула подруге. Та кивнула и тоже посмотрела — не зло, а скорее с любопытством, как на что‑то непонятное.
От этого хотелось съёжиться, стать меньше, чтобы вообще не было заметно. Я втянула голову в плечи, крепче сжала лямку рюкзака и старалась смотреть только на воду.
Но Ферб будто специально делал так, чтобы я не чувствовала себя лишней. Он то останавливался рядом со мной у перил, то кивал на что‑то:
— Смотри, вон тот катер старый, но его всё равно чинят. Как будто верят, что он ещё поплывёт.
Или:
— Слышишь, как чайки орут? Это они друг у друга рыбу отбирают. Каждый день одно и то же, а им не надоедает.
Он не пытался заставить меня болтать, не тянул в общий разговор, где я всё равно не знала, что сказать.



Одна из девчонок — кажется, её звали Лия — вдруг повернулась ко мне и спросила почти без насмешки, скорее из вежливости:
— Ты в кружок по биологии ходишь? Я слышала, ты выступала на какой‑то конференции.
Я чуть не поперхнулась. В голове тут же вспыхнули все те шёпоты из класса: «Опять выпендривается». Но я сжала кулаки в карманах и тихо ответила:
— Да. Ну, не конференция, просто школьное выступление. Я просто хотела всё сделать хорошо.
Лия пожала плечами:
— Это нормально. Я вот вообще ничего не хочу делать хорошо. Мне бы просто до лета дожить.
Все рассмеялись, но на этот раз смех не был против меня. Он был просто смехом. И я даже чуть улыбнулась.
Солнце садилось, небо становилось тёмно‑розовым, а вода — почти чёрной. Компания потихоньку начала расходиться. Я сказала, что мне точно надо домой: мама не разрешала гулять допоздна, да и вообще терпеть не могла, когда я «теряю время на ерунду». Ферб кивнул:
— Ладно. Тогда в следующий раз пойдём туда, где чайки не такие наглые.
Девчонки помахали мне, и в этом жесте не было ни издевки, ни пренебрежения — просто обычное «пока». И от этого стало чуть легче.
Когда все разошлись, Ферб немного постоял со мной у поворота к моему дому.
— Ты нормально? — спросил он спокойно, без лишней заботы, от которой хочется сбежать. — Они иногда слишком много болтают. Не бери в голову.
Я кивнула.
— Спасибо, что позвал, — сказала я.
— Не за что, — ответил он. — В следующий раз, если не хочется в толпу, можем просто вдвоём.

***



Бертран сдал экзамены не особо хорошо. Оценки были не катастрофой, но и не тем, чем хотелось бы гордиться. А ещё внутри всё зудело от ощущения, будто он снова не дотянул, снова оказался где‑то посередине — не достаточно умным для похвал, не достаточно бунтарским для того, чтобы всем было всё равно. Настроение было такое, что хотелось либо что‑то сломать, либо просто исчезнуть.



Он натянул куртку, сунул руки в карманы и пошёл гулять. Снег лежал рыхлый, податливый — такой, из которого можно было лепить всё что угодно, хоть крепости, хоть нелепых снеговиков. Бертран сначала сделал снежного ангела — раскинул руки, повалился в сугроб, потом поднялся, оставив на белом полотне свой отпечаток.




Потом принялся лепить снеговика. Тот получался кривым, одно плечо выше другого, нос‑морковка торчал под углом, а на лице Бертран углём вывел такую же недовольную гримасу, какая была у него самого.
— Ну, хоть кто‑то меня понимает, — пробормотал он, глядя на снеговика, и даже усмехнулся. В этой нелепой фигурке было что‑то своё, родное. Будто они вдвоём стояли тут и ворчали на весь мир.



И тут он услышал странные звуки. Не скрип снега, не гул машин, а что‑то… другое. Будто где‑то рядом звенели невидимые струны. Он пошёл на звук и вскоре увидел странные ворота — не ржавые и покосившиеся, как можно было ожидать в этом месте, а будто вырезанные из тёмного камня, покрытого незнакомыми символами. Они слегка мерцали, будто свет прятался внутри самого камня.




Бертран замер. Сердце заколотилось так, что отдавалось в ушах. Он с шоком осмотрел ворота, потом неуверенно подошёл, протянул руку — и в следующий момент мир будто щёлкнул, как старая плёнка, и всё вокруг изменилось.



Первое, что он увидел, — мужчина, летящий на метле. Он пронёсся над Бертраном, чуть не задев его макушку, и исчез за фиолетовым горизонтом. Будь парень не уверен, что он трезв, точно бы подумал, что пьян в стельку. Или что у него галлюцинации на фоне стресса.





Но пейзаж вокруг был слишком ярким, слишком настоящим, чтобы быть сном. Фиолетовое небо, по которому плыли не облака, а светящиеся ленты. Летающие камни, медленно кружившиеся в воздухе, будто их удерживала невидимая рука. Кристаллы, растущие прямо из земли, переливались всеми оттенками синего и зелёного, и казалось, что они шепчут что‑то на незнакомом языке.
— Да ладно… — прошептал Бертран, прижимая ладонь к груди, словно хотел унять бешеный стук сердца. — Это… это вообще реально?



Бертран хотел спросить у мужчины, где он находится, но тот исчез до того, как подросток успел открыть рот. Тогда Бертран решил зайти в огромное здание, возвышавшееся неподалёку — массивное, из того же тёмного камня, что и ворота, с башнями, уходящими в фиолетовое небо.
«Мало ли, — подумал он, — там мне хотя бы объяснят, что тут происходит».



Внутри было тихо, но эта тишина звенела, как натянутая струна. Он прошёл по залу, разглядывая мозаики на стенах, изображавшие битвы, полёты и странные существа, и тут из боковой арки вышла женщина. Высокая, в длинном плаще, с палочкой в руке. Она остановилась, окинула Бертрана оценивающим взглядом — задержалась на подростковом пушке, на следах постакне, на его несуразной фигуре, в которой ещё не до конца улеглись резкие углы взросления.
«Точно ребенок», — будто прочёл Бертран в её взгляде.



Женщина подняла палочку, и воздух вокруг неё задрожал. Она произнесла что‑то на странном языке, и перед Бертраном вспыхнули символы, зависшие в воздухе.
— Мальчик, — голос у неё был низкий, чуть хрипловатый, — это мир магии. И этот мир дал тебе возможность стать чародеем, раз ты смог пересечь черту и не погибнуть. Готов ли ты стать им?
Бертран был в шоке. Он не понимал, о чём она говорит, руки дрожали, а в голове крутилась только одна мысль: это как в той книге, которую он читал в детстве — про мальчика, который нашёл тайную дверь и попал в другой мир. Только теперь это происходило с ним.
Наконец, он точно знал: его ждёт что‑то невероятное.
— Да, — выдохнул он, не раздумывая. — Я готов. Честно. Даже если это какой‑то безумный сон, я хочу, чтобы он длился подольше.




В тот же миг его глаза загорелись синим светом, будто внутри зажглось маленькое пламя. По телу прошла странная дрожь — не болезненная, а скорее как электрический ток, который будит каждую клетку.
— А теперь, мальчик мой, — сказала женщина, — чтобы я даровала тебе силу, ты должен собрать семь магических сфер. Я дам тебе временный дар видеть магические аномалии и энергии, но не задерживайся. Не успеешь — я превращу в лягушку.
Бертран кивнул, даже не пытаясь спросить, как это работает. Он просто чувствовал: сейчас не время для вопросов. Время действовать.



Сферы оказались не тяжёлыми, не материальными — скорее сгустками света и энергии, пульсирующими в такт его сердцу. Он находил их там, где воздух дрожал, где тени были чуть глубже, а звуки — тише. Каждая сфера ложилась в ладонь, как тёплый камешек, и исчезала, оставляя после себя странное чувство — будто мир становился чуть понятнее.



Когда он нашёл последнюю, Бертран едва сдерживал улыбку — не от радости, а от того, что у него получилось.
— Вот, — сказал он, вернувшись к женщине и протягивая руки, в которых уже ничего не было, но она кивнула, будто видела то, что он принёс. — Я их все собрал. Честно. Даже ту, что пряталась за летающим камнем — я чуть шею не свернул, пока её доставал.
Она подняла палочку, сферы вспыхнули вокруг неё, закружились в вихре света, а потом впитались в её фигуру.




Вспышка. Ещё одна. Странная сила разлилась по груди Бертрана, осела где‑то под рёбрами, тёплая и тяжёлая, как первый настоящий секрет.




Он почувствовал что‑то новое — не просто знание, а ощущение, что мир больше не такой, каким казался раньше.



— Подождите, — выдохнул Бертран, будто боялся, что всё это сейчас рассыплется, как хрупкий лёд. — Пожалуйста… возьмите меня в ученики. По‑настоящему. Я буду стараться, честно.
Амадея чуть склонила голову, будто прислушивалась не к словам, а к тому, что за ними пряталось.
— Меня зовут Амадея, — наконец сказала женщина, когда свет погас. — И я согласна обучить тебя магии. Но есть условие. Ты должен обещать, что никто, даже самые близкие, не узнают о твоей силе. Иначе ты подвергнешь опасности не только себя, но и тех, кого любишь.
Бертран сглотнул. В груди всё сжалось — не от страха перед магией, а от мысли, что придётся прятать это от тех, кто ему дорог. Он вспомнил Беатрис — как она молча убирает со стола, как старается не шуметь, будто боится лишний раз напомнить о себе. Вспомнил, как мама смотрит сквозь него, будто он прозрачный.
— Я обещаю, — тихо, но твёрдо сказал Бертран. — Никто не узнает. Клянусь. Даже если придётся разорвать с ними отношения. Я справлюсь.
Амадея чуть приподняла бровь, будто взвешивала, насколько он искренен, а потом едва заметно кивнула — не то чтобы поверила, но приняла его слово.
— Посмотрим, — произнесла она. — А теперь за работу. Магия — это не только вспышки и превращения. Это труд. И терпение.



И Бертран шагнул вперёд, в новый мир, где его ждали не оценки и чужие ожидания, а заклинания, тайны и, возможно, шанс наконец‑то почувствовать, что он на своём месте.

Вопрос: считается ли момент с тем, что Беатрис уходит в кроличью нору на вечеринку, как момент "всегда на связи"? В гостях она была пару часов, но вот эта вечеринка в кроличьей норе я не уверена, что подходит сюда.

Отыграно с вс по суб

Деньги

Даяна

Бертран

Беатрис

А еще:
как сказать, что ты хочешь выйти из жребия, не говоря об этом:

​